Якуб Колас - Трясина [Перевод с белорусского]

Достаточно было бегло взглянуть на дворец и надворные постройки, на всю усадьбу в целом, чтобы убедиться в том, что это исконная резиденция родовитой фамилии. Пирамидальные тополя и пышные липы венком окружали усадьбу. На возвышении, на фоне густолиственных деревьев прилегающего сада с широкими, ровными аллеями, стоял каменный замок, с высокой, четырехугольной башней, богато украшенной барельефами и орнаментами. Горделиво высилась башня над зелеными кронами лип, яблонь и стройных тополей, красуясь своими белокаменными стенами и красной черепичной крышей. В самом замке, в его многочисленных покоях, просторных залах, где могли поместиться сотни людей, было собрано несметное богатство и целая галерея предметов роскоши, добытых ценой горя, слез и муки подневольных батраков. Многое из этого добра было растеряно во время революции, и пан Длугошиц, вернувшись в поместье, мобилизовал целый штат прислужников, чтобы разыскать пропавшее добро и вернуть его в фамильную сокровищницу…

Из этих панских гнезд тянулись по всему Полесью нити ненависти и злобы к повстанцам-мужикам, как паны называли революционный народ. Тут зрели и осуществлялись планы борьбы против основ новой жизни, заложенных Великой Октябрьской революцией.

И сейчас в замке пана Длугошица готовился пышный банкет в честь оккупантов.

Пан Длугошиц, радушно встречая каждого нового гостя, кланялся и крепко пожимал руку.

Состав гостей был довольно пестрый. Тут были помещики разных категорий, арендаторы и мелкая шляхта, а также представители интеллигенции — врачи и адвокаты. Значительную часть гостей составляли военные, начиная от младших офицеров и кончая генералами. Был тут и пан Дембицкий. Мелькали в толпе также фигуры ксендзов в длинных сутанах, которые здесь старались показать себя больше светскими кавалерами, чем слугами церкви. Правда, молодые девицы и дамы отдавали предпочтение военным. И в этом нет ничего удивительного — ведь они смотрели на этих вояк, как на людей, вернувших им богатство и власть. Зато перезрелые дамы кружились около ксендзов, как мухи над посудой, в которой еще сохранились остатки пищи.

Вскоре гости разделились на отдельные группы. У каждой из них были свои особые интересы, хотя разговоры главным образом шли об исторической миссии оккупантов. Только молодежь избегала серьезных бесед и отдавалась танцам. Неумолкаемо гремел духовой оркестр, Молодые женщины стремились перещеголять друг друга красотой и изяществом. Кавалеры не отставали, стараясь обратить на себя внимание дам и затмить соперников. Каких только талантов здесь не проявляли! Как залихватски выделывали па, притопывали, подпрыгивали и вихрем кружили своих дам! Как ловко поднимали их и вдруг становились перед ними на одно колено, так же внезапно вскакивали, увлекая их в стремительный вихрь мазурки!

Вокруг пана Дембицкого сгруппировалось большое вдело гостей. Среди них был и сам пан Длугошиц. Жесты, движения и слова его были неторопливы, он всегда и во всем сохранял чувство меры и сознание собственного достоинства. Ксендзы Ксаверий Пацейковский и Ян Галандзевский тоже были люди солидные, политиканы и дипломаты. Их больше занимали дела земные, чем небесные. Тут же сидели и пан Крулевский, адвокат Ладунский и несколько менее значительных лиц.

Сначала разговор шел о военных делах. В центре внимания был пан Дембицкий. Его слушали с напряженным вниманием. Пан Дембицкий рассказывал о последних военных операциях легионеров, в которых ему лично приходилось принимать участие. По его словам, не раз бывали критические моменты, и только его своевременное вмешательство спасало положение. Рассказывая, он пальцем чертил на столе расположение войск и направление боевых операций.

— А как пан полковник смотрит на дальнейший ход военных действий? — спросил пан Длугошиц, опершись гладко выбритым подбородком на руку; на его лице блуждала самодовольная улыбка.

При этом пан Дембицкий и его слушатели взглянули на молчаливого человека, находившегося в их компании. Он казался здесь чужим, безучастным к общему разговору. Среднего роста, широкоплечий и мешковатый, он всем своим видом показывал, что не принадлежит к родовитой знати. Его задумчивые глаза были сосредоточенны. Но далеко не все, о чем он думал, можно было здесь высказать. На вид ему было лет тридцать. Звали его Галинич.

Выразительный взгляд, брошенный панами на Галинича, заставил его помимо воли высказаться.

— Мы, белорусы, очень ценим демократизм новой власти и будем на нее ориентироваться.

— Безусловно, — подтвердил Галандзевский.

Панам не очень понравилось, что Галинич ставил на одну доску белорусов с новыми властителями, но, как прожженные политиканы, они решили сейчас об этом умолчать и только кивнули в знак согласия.

В заключение Галинич дал обещание в дальнейшем поддерживать новую власть всюду, где ему представится возможность.

Паны высказали свое удовлетворение. Но все-таки они были не совсем спокойны: И это беспокойство отчетливо слышалось в словах пана Крулевского.

— Однако мужики бунтуют. Что это будет?

Пан Дембицкий слегка нахмурился.

— Пустяки! — бросил он пренебрежительно.

Неприятно было ему сейчас говорить о мужиках, тем более, что они орудовали в лесах. Это обстоятельство несколько напоминало панам недавние дни, когда они сами вынуждены были прятаться в лесах.

— Это не пустяки, пане Дембицкий, — осторожно возразил адвокат Ладунский. — Я опасаюсь, что недооценка силы мужицкого мятежа может принести много неприятных сюрпризов. Восстание крестьян — это проявление того же большевизма, того начала, которое таится внутри человека, и особенно в мужицкой натуре. Под знаменем большевизма и под непосредственным руководством большевиков вспыхнули восстания крестьян, и в этом их опасность. В чем сила большевизма? В его лозунгах, рассчитанных на мужицкую натуру и понятных мужикам.

— А! — откликнулся один из помещиков. — Пан Ладунский напуган большевиками и считает их большой силой.

…А музыка гремела. Гости сели за стол. Шумно было за столом у пана Длугошица под охраной легионеров. Провозглашались тосты в честь именитых гостей и их покровителей, а также в честь красивых женщин.

22

Договориться с Савкой Мильгуном взялся Сымон Бруй. Однажды в сумерках он направился к Савкикой хате. Войдя туда, он в удивлении остановился на пороге: в хате никого не было. Он уже хотел уходить, когда с печи послышался голос:

— Кто там?

— Это ты, Савка? — спросил Бруй.

— Я, — откликнулся Савка, не торопясь сойти с печи; в хате было холодно.

— Здорово, Савка! Что ты там поделываешь?

— Да вот лежу — и думаю.

— Ну что ж, и это работа, когда нет ничего лучшего. О чем же ты думаешь?

Бруй подошел ближе к печи. Савка сделал движение, собираясь встать, но передумал и решил говорить с гостем лежа.

— Думаю, чем бы мне заняться. Надо же что-нибудь делать, да вот пока никак не придумаю.

При этом у Савки пронеслось в голове: «Интересно, с чем ты пожаловал?»

— Голова ты садовая! Работы себе не найдешь! Да ты не любишь работать!..

— Как это «не люблю»? Смотря какая работа.

— Смешно говорить, что нельзя работу найти.

«Не пришел ли ты меня завербовать, — мелькнуло в голове Савки. — Нет, к тебе я спину гнуть не пойду».

— Человек ищет работу по себе, — сказал он вслух.

— Лодырь ты, Савка, вот что я тебе скажу. В такое время и не найти себе занятия!

— Ну, к примеру, какое?

Савка сделал решительное усилие и сел. Видно, Бруй собрался предложить что-то стоящее внимания.

— Ты мне вот что скажи, — деловым тоном сказал Бруй, — к какой ты партии принадлежишь?

— Партии? — Савка с недоумевающим видом почесал затылок.

— Ну, за кого ты стоишь?

— Я?.. Ни за кого. Сам за себя стою.

— Вот это и нехорошо. Если ты ни за кого не стоишь, значит, и за себя не стоишь. Посмотри как ты живешь: холодно, темно, пусто…

— Ну, так не всегда бывает, — возразил Савка, — когда пусто, а когда и густо…

— Слушай, Савка: есть одно дело, возьмись за него. Жалеть не будешь… Как раз и выйдет густо.

Савка почувствовал, что клюет.

— Говори какое.

— Сделайся партизаном.

Савка немного подумал, а потом отрезал:

— Не хочу.

— Да ты не знаешь, в чем тут соль.

— Соль хороша, когда есть что солить, — заметил Савка, а про себя подумал: «Затеял ты, братец, хитрую штуку. Чую, что сальцем пахнет».

Сымон Бруй обиделся:

— Если ты не хочешь даже узнать, в чем дело, так нам и говорить с тобой не о чем.

И он умолк. Молчал и Савка. Он размышлял так: если Бруй соберется уходить, я его окликну. Но Бруй не уходил.

— Отчего огня не зажигаешь?

— Дети у соседей, жена к родным пошла, а мне огонь не нужен, пока не надумал, что делать.